• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:09 

***

Так тихо, только ветер дышит.
И звёзды шепчут о своём.
Да одинокий кот на крыше
Тоскливо мокнет под дождём.

Заезженная грампластинка
Давно застыла под иглой.
И все вокруг покрыто дымкой,
Туманной слёзной пеленой.

Тебе лишь шесть, никак не больше,
Прижавшемуся лбом к стеклу.
Родители вернулись в Польшу…
Ты, нехотя, пойдешь к столу.

Покрытый скатертью крахмальной,
Он чувств, твоих, не понимал.
Не слышал плач твой на вокзале
Пузатый бабушкин бокал.

Блестящие не знали ложки
О том, как расставаться трудно.
И, как неделю у окошка
Чего-то ожидаешь смутно.

Пирог, румяный, из духовки
Покажется совсем невкусным.
Трюмо без маминой пуховки
Мир отразит пустым и грустным.

Досель любимые игрушки
Лежат который день в сторонке.
Машинки, кубики, зверушки
Забыты брошенным ребёнком.

21:27 

В темноте флакона,
Глуше на пол тона
Отраженья света на стекле,
Шевельнётся сонно,
Бесконечно томно
Эликсир из царства du Soleil.

Окунувшись в грёзы,
Я дамасской розы
В локоны вплетаю аромат.
Апельсиньи слёзы –
Цитруса занозы,
На запястьях чуточку горчат.

Ноты тёплой кожи,
Чей аккорд умножен
Темнотой за мочками ушей,
Вдруг раскрылись сложным,
Чувственно-тревожным,
Тающим дыханьем миражей.

20:53 

Ты в Мексике.
Горит земля, и зной
Тебя почти лишил рассудка.
Но ты идешь,
Идешь шестые сутки.
Стервятник стал кружиться над тобой.

Глотаешь пыль.
Саднит в груди сухой.
И адские в ушах играют трубы.
Но ты идешь.
Идешь, сжимая зубы,
Наперекор своей судьбе лихой.

Совсем пропал.
Уже наждак в глазах,
И ты почти у смерти на пороге.
Но всё ползешь.
Ползешь, стирая ноги,
Песчинкой в солнечных часах.

Ты не один.
Мираж – счастливый случай:
Ее глаза…и родинка на ухе…
И ты ползешь,
Ползешь уже на брюхе,
Услышав тихое: Te quiero mucho.

02:14 

весеннее

Прорываюсь домой
Через слякоть и грязь
От веселой капели
Совсем не таясь.

Как же быстро зима
Совершила побег,
На бульварах оставив
Чернеющий снег.

Сиротливо держась
У обочин дорог,
Слезы лить о себе
Он без устали мог.
Одурманил дома
Запах вешней воды,
Заставляя быть город
С природой на ты.

На облезлой скамейке
Забытый совок
Уходящего солнца
Нашел островок.

Среди голых ветвей
Отсыревших берез
Акварельный закат
Ветер мартовский нес.

Показалось на миг,
Будто в сказочном сне
Мне бульварный асфальт
Нашептал о весне.

15:22 

***
Был серый день и компа монитор
Таблицами из цифр сводил с ума.
Морали тень, рутины приговор,
А на плече усталости сума.

И пальцев строй на плац клавиатуры
Она, как все, роняет не спеша.
Страниц отчетных партитуры
В зрачках упорно мельтешат.

Конторки пыльной деловая стать
Хранит удушливость конструкций.
Ей вовсе не хотелось понимать
Стерильной точности инструкций.

Взгляд на часы – пробило шесть.
Она домой бежит, тревожа лужи.
И, кажется, совсем не хочет есть,
Но, как обычно, приготовит ужин.

В бокале тонком красное вино
Ей скрасит время ожиданья.
Она решит смотреть кино:
Не сможет удержать вниманья.

Подсядет к зеркалу, распустит хвост
Каштановых волос и улыбнется.
А за окном блестит огнями мост
И полная луна не шелохнется.

По телу нехотя сползет халат,
Рукою тонкой распахнутся створки.
Квадрат оконной рамы, как оклад
Фигуре светлой в газе шторки.

Она замрет, ступая на карниз.
Вдохнет всей кожей свежесть ночи.
Отрывисто смеясь, сорвется вниз,
Поверив, так к свободе путь короче.

20:41 

Одна

Тоска за окном. И в сумрачном душе,
Устроенном небом, прикрывшись зонтом
Бегут по асфальту заблудшие души,
Спеша раствориться в «потом».

А струи дождя, словно жидкие пальцы
Плетут по стеклу письмена.
Они не умеют на миг задержаться,
А я не умею остаться одна.

18:34 

Засыпая

Глаза закрыв, дыханье слышу
Неясно и издалека.
И сердце бьется тише- тише
Расслабленно лежит рука.

Пока еще дрожат ресницы,
И чередой у самых глаз
Проходят мимо лица-лица,
События, обрывки фраз.

И мысли медленнее кружат,
И голова уж не ясна.
Я утопаю глубже-глубже
В неведомой пучине сна.

И, погружаясь в безмятежность,
Я чувствую: без лишних слов
За мной ступает неизбежность
Видений из других миров.

10:06 

***
Не сомневаешься, что счастливо живешь:
Всегда в кругу друзей и буд-то бы любим.
И лишь на склоне лет поймешь,
Что ты родился и умрешь один.

22:20 

***
Я у всех тебя украду.
Я пленю тебя, я смогу!
Я дышать буду лишь тобой,
Я в руках твоих стану струной…
Но когда, отходя ко сну,
Я в объятьях твоих утону,
То в секунду одну пойму:
Что сама я давно в плену!

***
Я во взгляде его тону,
Не борюсь – я иду ко дну…
Погибаю!

И твержу в забытьи одно:
Наплевать на весь мир, сердца дно…
Обретаю!

Я в душе его растворюсь,
Обниму изнутри, я молюсь…
Уповаю!

И коснувшись лица дрожащей рукой,
Я шепну с надеждой: Ты всё-таки мой?!
Он, как в сердце свинцом: Я не знаю!

22:19 

***
Кап… кап… кап…
Как капель много!
Это сердце на дорогу
Вытекает понемногу
Чтобы устремиться к Вам!

Вдаль унес Вас поезд скорый,
И в виски стучится болью
Миг прощанья, был который
Краток и смешон доколе
Говорила я: люблю!!!

Слова мои так безыскусны были,
Наружу рвался сердца стон!
Я жалко плакала,
А Вы меня забыли…
Как только тронулся вагон.

Я опустила руки словно крылья,
Я догораю как свеча.
Теперь я знаю – не любили!
И от того так отсекли…
С плеча!

И послевкусье униженья
Ко мне придет потом… потом…
Стою без вздоха, без движенья
Под гулкий стук колес
Обнявшись с фонарем.

00:36 

Бабушка

Ей было 78 лет, когда с ней случился инсульт и в ее голове произошли необратимые изменения. И теперь она была словно ребенок в теле старушки.
И вот уже два года ее день начинался с того, что ей помогали умыться и повязать платок и провожали к столу, чтобы позавтракать. Сидя за общим столом, она, каждый раз заново, училась есть ложкой и застенчиво спрашивала разрешения взять кусочек с общего блюда, не сознавая, что она здесь хозяйка. Она радовалась сосиске, как ребенок и отказывалась пить молоко, думая, что сейчас время поста. Она гордо показывала пустую миску, когда доедала суп и выбирала цукаты из печенья, принимая их за остатки жизнедеятельности мышей. Иногда она капризничала, и дочери приходилось кормить ее, а она как галчонок открывала беззубый рот в ожидании очередной ложки с едой. И однажды дочь, опустив ложку, в порыве щемящей нежности поцеловала ее в переносицу, а она удивленно и счастливо рассмеялась и…заплакала.
Чаще всего дни ее проходили во снах. Но бывало, что она подолгу сидела на своей кровати и задумчиво глядела в окошко. О чем она, согнувшись и положив на колени корявые натруженные руки, думала тогда? Быть может, вспоминала свое босоногое деревенское детство и коньки, которые им, детям, на всех принес отец, и которые они, сопя, крепили к валенкам. Войну и телеги из соседнего села с выбивающимися из-под рогожи окоченелыми конечностями повешенных фашистами жителей; и «Катюшу» под окном их хаты во время кровавой битвы. А может быть, опять переживала свое замужество по воле родителей, и как в восемнадцать лет безропотной работницей пришла в дом мужа. Дни каторжного труда на колхозных полях и дома от зари до зари. Как было голодно после войны, и как без устали носила в подоле гильзы с огорода, чтобы можно было посадить картошку. Как стирала и штопала свое единственное платье и гимнастерку мужа, как пекла хлеб, который хвалила вся округа, и как ходила драться с разлучницей. Или ее думы были о восьмерых выношенных и рожденных в муках детях? И она вспоминала, как по ночам качала зыбку с новорожденным, как перебарывала их болезни и отрывала от себя последний скудный кусок – лишь бы были сыты. Как провожала по очереди в город, как играла свадьбы и ждала на лето внуков. И как осталась одна, оплакав почившего мужа. И потом была все та же тяжелая сельская работа, согнувшая ее чуть не до земли.
Она смотрела в окно или переводила взгляд на темный лик венчальной иконы, заботливо укрытой рушником, и в ее лице был покой. За восемьдесят лет жизни она, наконец, могла отдохнуть.

Простые вещи

главная